А.Н.Островский – комедиограф.Часть 5.
Глава III. САТИРИЧЕСКИЕ КОМЕДИИ ОСТРОВСКОГО
Содержательные жанрообразующие признаки сатирических комедий Островского.
(Продолжение)
«Водки и овцы» как жанровый канон сатирической комедии
Современники Островского увидели в этой пьесе отзвук одного судебного процесса, получившего большой общественный резонанс, - дела игуменьи Серпуховского Владычино-Покровского монастыря Митрофании, в миру баронессы Розен. Эту, несомненно, существующую связь не следует, однако, понимать упрощенно и видеть в Митрофании чуть ли не прямой прототип Мурзавецкой. На самом деле можно говорить лишь о том, что Островский создал пьесу под впечатлением процесса и его обсуждения в печати. Характер переработки этих жизненных впечатлений - и переработки весьма значительной - очень показателен и для мировоззрения, и для творческого метода Островского, поэтому следует сказать об этом несколько слов.
Суд над Митрофанией проходил 5 - 15 октября 1874 года. Дело вкратце состояло в следующем. Митрофания основала религиозную трудовую общину для призрения женщин. Средства на ее содержание сначала поступали за счет пожертвований, которые полились широким потоком, поскольку Митрофания, имевшая связи при дворе, в благодарность добивалась наград для благотворителей. Когда же этот поток иссяк, она пустилась на разные темные махинации и даже прямые подлоги. По жалобе купца Лебедева было начато следствие, установившее состав преступления.
Воспоминания об этом деле оставил А.Ф.Кони, следующим образом характеризовавший эту женщину: «Подлог векселей Лебедева был в сущности преступлением довольно заурядным... Но личность игуменьи Митрофании была совсем незаурядная. Эта была женщина обширного ума, чисто мужского и делового склада, во многих отношениях шедшего вразрез с традиционными и рутинными взглядами, господствовавшими в той среде, в узких рамках которой ей приходилось вращаться. Эта широта воззрений на свои задачи в связи со смелым полетом мысли, удивительной энергией и настойчивостью не могла не влиять на окружающих и не создавать среди них людей, послушных Митрофании и становившихся, незаметно для себя, слепыми орудиями ее воли. Самые ее преступления - мошенническое присвоение денег и вещей Медынцевой, подлог завещания богатого скопца Солодовникова и векселей Лебедева - несмотря на всю предосудительность ее образа действий, не содержали, однако, в себе элемента личной корысти, а являлись результатом страстного и неразборчивого на средства желания ее поддержать, укрепить и расширить созданную ею трудовую религиозную общину и не дать ей обратиться в праздную и тунеядную обитель» [87] .
Как видим, портрет этот мало похож на Мурзавецкую, сходство характеров ограничивается разве что властностью да тем, что, по словам Чугунова, «у Меропы Давыдовны ее женского ума на пятерых мужчин хватит».
Дело Митрофании широко обсуждалось в печати. В этих откликах можно наметить три основные линии: стремление очернить Митрофанию как личность и всячески затушевать общественное значение этого процесса, объяснить всё не социальными причинами, а ее личной преступностью, идущей вразрез с общественной моралью ее среды; прямо противоположное стремление всячески возвеличить Митрофанию как героическую женщину фанатического склада, готовую пожертвовать личной моральной безупречностью во имя своего дела и долга, как она его понимала; либеральная и народническая печать считала ненужным и неважным вникать в мотивы преступлений Митрофании и останавливаться на ее личности, а стремилась заострить внимание на общественном смысле этого дела, для нее процесс «интересен главным образом как характеристика нравов, как обличение многих сторон нашей общественной жизни» [88] .
Островскому, видимо, ближе всего была эта последняя трактовка. На характеристике нравов он и сосредоточивает свое внимание. Вместе с тем Островскому как автору сатирической комедии, разумеется, нужен не герой, находящийся в конфликте со средой, а напротив, герой, наиболее полно эту среду выражающий. Такой и оказывается в пьесе Мурзавецкая. В ней та же, что и у Митрофании, неразборчивость в средствах, презрение к законам во имя будто бы более высоких нравственных заповедей. Но все это у героини Островского подчинено беззастенчивому корыстному личному интересу. Реальная Митрофания - фигура сложная и противоречивая, героиня Островского - человек по-своему цельный, хотя и отвратительный. Еще одна немаловажная для Островского черта сходства - речевой облик Митрофании и Мурзавецкой. Диалог Митрофании с адвокатом, который приводит А.Ф.Кони, ее жалоба на суде на содержание «в кордегардии под охраной мушкетеров» - все это читаешь, словно реплики Мурзавецкой. Русские классики запечатлели такой жизненный тип высокопоставленных дворянских старух с яркой и хлесткой народной речью: грибоедовская Хлестова, Марья Дмитриевна Ахросимова в «Войне и мире», в том же ряду - Мурзавецкая.
Одна из важнейших задач Островского в комедии - показать глубокую и органическую связь Мурзавецкой со своей средой, средой провинциального дворянства, закономерность и естественность ее морали, взращенной крепостничеством и прекрасно уживающейся с новыми пореформенными условиями жизни.
Как это обычно бывает в пьесах Островского, первое действие представляет собой развернутую экспозицию. Благодаря неторопливым разговорам персонажей, их чисто бытовым хлопотам мы полно и подробно знакомимся с той средой, где предстоит развертываться действию, а иногда еще до появления на сцене ведущих героев мы многое о них знаем. Не составляет исключения и комедия «Волки и овцы». Правда, здесь к концу первого действия уже завязывается та интрига (интрига не только в искусствоведческом, но и в бытовом значении этого слова), которая будет движущей силой, пружиной всей пьесы. В первом действии мы видим почти всех основных героев пьесы (за исключением Беркутова, но он и вообще-то появляется только в четвертом акте, что связано с его особой ролью в замысле). Но наиболее полно обрисованы в первом действии Меропия Давыдовна Мурзавецкая, «девица лет 65-ти, помещица большого, но расстроенного имения; особа, имеющая большую силу в губернии» (ремарка Островского), и ее беспутный племянник Аполлон Викторович Мурзавецкий, прапорщик в отставке, которого «свои же товарищи из полка выгнали за мелкие гадости», по трезвому определению его тетушки. Можно сказать, что к концу действия оба эти героя совершенно ясны зрителю, и в дальнейшем мы уже следим только за их делами, в характерах же их не обнаруживается ничего нового. Это объясняется тем, что Мурзавецкие - тетушка активно, а племянник пассивно - организаторы и главные герои интриги, которая лежит в основе фабулы. Поэтому-то и важно, чтобы зрителю уже при завязке была понятна человеческая сущность этой родственной пары. Все другие действующие лица в первом акте остаются еще во многом неясными, они раскрываются постепенно на протяжении всей пьесы.
До появления Мурзавецкой на сцене мы узнаем о ней довольно много. Толпа крестьян и мастеровых, которые пришли получить по счетам, ярко свидетельствует о том, что именье немалое, что тратит Меропа Давыдовна по-барски, а расплачиваться не торопится. Дворецкий Павлин требует от пришедших уважения к святости праздника и к благочестию своей хозяйки, которая не захочет, вернувшись из церкви, заниматься земными дрязгами.
Павлин. Как же вы хотите, чтоб праздничное дело, утром, да сейчас за суету? Барышня в это время тишину любят и чтоб никто их не беспокоил, особливо об деньгах. Вы то подумайте: когда они приедут из собора, сядут в размышлении и подымут глазки кверху, где душа их в это время пребывает?
Подрядчик. Высоко, Павлин Савельич, высоко.
Староста. Уж так-то высоко, что ах! (VII, 170). Не успевает дворецкий выпроводить из дому толпу, как появляется старый стряпчий Чугунов, и из беседы с ним мы узнаем кое-что новое о Мурзавецкой: она не только святоша, но и любительница вести тяжбы.
Павлин. Конечно, осуждать господ мы не можем, а и похвалить нельзя. У Меропы Давыдовны такой характер: с кем из знакомых размолвка - сейчас тяжбу заводить. Помилуйте, знакомство большое, размолвки частые, - только и знаем, что судимся (VII, 171).
Третье явление - удивительное, необычное для поэтики Островского. Не раз уже справедливо отмечалось, что пьесы Островского - прежде всего звучащие, что внешность героя, обстановка в узком смысле слова - это для него вещи третьестепенные, о чем свидетельствует как относительная скудость ремарок, так и история прижизненных постановок: Островский, по свидетельству современников, охотно мирился с отступлениями от своих ремарок, если отступления эти не касались существа образа. Здесь же драматург создает немую сцену, всё третье явление - действие без слов. Торжественный проход Мурзавецкой, окруженной женщинами, одетыми, как и она, во всё черное. Островский подробно описывает мизансцену, одежду Мурзавецкой и ее спутниц, ее жесты, позы присутствующих. Все подчинено тому, чтобы создалось впечатление такое же, как от появления важного духовного лица. Мурзавецкая молча проходит в гостиную. И Островский тут же начинает внешне простодушными, но не лишенными авторской иронии репликами действующих лиц обнаруживать истинную природу этой святоши:
Староста. Ах, матушка! Дай ей, господи!.. И костылек-то все тот же.
Подрядчик. Разве помнишь?
Староста. Да как не помнить? Тоже, как крепостными-то были...
Подрядчик. Так хаживал по вас?
Староста. Еще как хаживал-то! (VII, 173).
Крепостные времена - недавнее прошлое, и расправы Мурзавецкой еще живы в памяти ее бывших крепостных. Не потому ли так терпеливо ждут они, когда она пожелает с ними расплатиться за работу и за снедь? Не менее выразительна и реплика Павлина:
Павлин. И докладывать-то не смею. (Чугунову) Наказанье нынче, сударь Вукол Наумыч, с прислугой. Сливок вскипятить не умеют, либо не хотят, что ли. Только и твердишь, чтоб пенок как можно больше, потому барышня страсть их любят. В такой малости не хотят барышне удовольствия сделать, ну и гневаются (VII, 173).
Возвышенные мысли мешают Мурзавецкой расплатиться с поставщиками и рабочими, но не мешают сердиться из-за сливок.
Вслед за тем мы знакомимся с племянником Мурзавецкой - Аполлоном Викторовичем, которому суждено стать пешкой в игре Мурзавецкой, задумавшей прибрать к рукам имение молодой богатой вдовы Купавиной. Сперва мы узнаем об Аполлоне из разговора Павлина с Чугуновым, затем он сам появляется на сцене и своим поведением полностью подтверждает аттестацию, данную дворецким. Наконец, в беседе с теткой он получает окончательную характеристику. Рассуждения Мурзавецкой - очень емкая и многоплановая реплика. Она характеризует и Аполлона Викторовича, и саму Мурзавецкую, и мораль их среды в целом: Мурзавецкая. Где уж клеветать; про тебя и правду-то мне сказать, так люди стыдятся. Да чего и ждать от тебя? Из полка выгнали...
Мурзавецкий. Позвольте, ма тант!
Мурзавецкая. Молчи! Уж не болело б у меня сердце так бы за молодечество какое-нибудь: ну, растрать ты деньги казенные, проиграй в карты - все б я тебя пожалела; а то выгнали свои же товарищи, за мелкие гадости, за то, что мундир их мараешь (VII, 177-178).
Аполлон пытается защититься от обвинений, и ответ его - нелепый и комический - содержит глубочайшую характеристику героя, в нем сжата как бы история целого социального типа: бравого и молодцеватого лихого офицера. Когда-то в романе Лермонтова шутовская реплика драгунского капитана «натура - дура, судьба - индейка, а жизнь - копейка» прозвучала как пародия на высокий фатализм Вулича и размышления о жизни самого Печорина. Казалось бы, эта нехитрая солдафонская философия - конечная точка опошления идеи. Но нет! В реплике Аполлона Викторовича Мурзавецкого она выступает в еще более усеченном виде:
Мурзавецкий. Но позвольте же в оправдание... два слова.
Мурзавецкая. Ничего ты не скажешь - нечего тебе сказать.
Мурзавецкий. Нет, уж позвольте!
Мурзавецкая. Ну, говори, сделай такую милость!
Мурзавецкий. Судьба, ма тант, судьба; а судьба - индейка.
Мурзавецкая. Только?
Мурзавецкий. Судьба - индейка, я вам говорю, вот и всё (VII, 178).
Поистине немного. Давно уже ушли в прошлое не лишенные романтической прелести гусарские пиры, где «пунша пламень голубой» и льется «резвое аи», исчезли с лица земли неотразимые «сыны Марса», с их бесшабашной готовностью из молодечества рискнуть жизнью. Последыш этого племени Аполлон Викторович Мурзавецкий «дня по два кантует» в придорожном разорихинском трактире под вывеской «Вот он!», напивается прозаической сивухой и не пропускает ни одного гостя своей важной тетки без того, чтобы попросить у него на выпивку, разумеется, «взаймы», немного, «однако ж не полтинник». Таков этот персонаж, которому Мурзавецкая в своих планах отводит роль героя-любовника. Самое яркое комическое начало пьесы, почти водевильно-комическое, как раз и связано с попытками этого горе-героя играть роль неотразимого покорителя женских сердец, с попыткой его вскружить голову богатой и хорошенькой вдове Купавиной, которая кончается тем, что и у нее Аполлон занимает пять рублей на выпивку.
Можно сказать, что Островский последовательно строит эту роль как пародию на классический образ неотразимого для женщин офицера, красавца и мота, блистающего всеми геройскими мужскими добродетелями. Вместо пиров - прозаические запои, вместо дуэлей - трактирные ссоры с мужиками, вместо благородной барской забавы - охоты - бессмысленная муштра глупого пса с громкой кличкой Тамерлан, которого дворня зовет «волчьей котлеткой» и которого в конце пьесы действительно съедают волки. А чего стоят манеры Мурзавецкого, его французские фразы, многозначительно написанные Островским русскими буквами (деталь, несомненно, важная, так как французская реплика Глафиры написана по-французски). Предел выразительности - «любовный» диалог с Купавиной, в ходе которого делается совершенно ясно, что источник мудрости, философских сентенций и остроумия этого покорителя сердец - «один полковой писарь».
Однако умная Мурзавецкая не слишком полагается на обаяние своего племянника. Основа ее интриги - вовсе не так эфемерна и безобидна, как расчет на неотразимость ухаживаний Аполлона Викторовича. В погоне за наживой она решается на уголовное преступление: с помощью подложного письма, а потом и подложных векселей убедить Купавину, что она должна Аполлону 25 000 и, объяснив, что такой крупный платеж разорит ее имение, заставить Евлампию Николаевну выйти замуж за Аполлона. А управлять имением будет сама Меропия Давыдовна. Все это дело Мурзавецкая поручает своему постоянному поверенному по всем тяжбам и кляузам старому подъячему Чугунову, который по ее протекции служит управляющим у Купавиной и, потихоньку поворовывая, обзаводится собственным именьицем. Разговор Мурзавецкой и Чугунова в первом действии не просто разговор, а заговор. Завязка есть. Но Островский не кончает действие на этом. Он дает еще несколько завершающих портрет героини штрихов. После разговора с Купавиной, которой Мурзавецкая показывает подложное письмо и получает с нее тысячу рублей, якобы обещанную ей покойным мужем Купавиной на бедных, старая ханжа показывает фокус своему дворецкому, подложив в книгу деньги, необходимые для расплаты по счетам, и делая вид, что ей неизвестно их происхождение. Реплика Мурзавецкой, завершающая это действие, придает ее портрету почти гротескную сатирическую остроту:
Мурзавецкая. (подняв глаза к небу). Ах, окаянная я, окаянная! (Глафире) Глафира, я окаянная. Что ты на меня смотришь? Да, вот, я окаянная, а ты как думала? Кажется, и не замолить мне, что я нынче нагрешила. Бабу малоразумную обманула, - всё равно, что малого ребенка. И обедать не буду, буду поклоны класть. И ты не обедай, постись со мной! Сейчас, сейчас в образную! И ты, и ты... (встает).
Глафира берет ее под правую руку.
Веди меня! (Идет, как бы совсем обессилев). Согрешила я, окаянная, согрешила (VII, 194).
Итак, в основе фабулы лежит уголовное преступление, совершенное женщиной, пользующейся непререкаемым авторитетом среди губернского дворянского общества. Ситуация даже более острая, чем в комедии «На всякого мудреца довольно простоты». С одним крупным отличием: там не было, в сущности, жертв, а здесь Островский группе хищников-волков отчетливо противопоставляет обиженных, тех, против кого направлены разбойничьи действия Мурзавецкой. Не очень-то лестно названы они в пьесе овцами. Однако четкость противопоставления во многом кажущаяся, категории «волков» и «овец» - колеблющиеся, и не раз действующие лица переходят из одной в другую. Постоянно в роли жертвы - Купавина, постоянно торжествует Беркутов. Все остальные в этих своих амплуа подвижны.
Прежде всего ясно, что героев нельзя делить на категории по их отношению к интриге Мурзавецкой: каждый из «волков», играя в ней ту или иную роль, в то же время «охотится для себя»: Чугунов, Глафира, Клавдий Горецкий, в комическом варианте - Мурзавецкий.
Чугунов - «подъячий старого времени», в некотором роде - человек прошлого. Он принадлежит к тому классу частных поверенных, ходатаев по делам, который так богато представлен в пьесах Островского о темном царстве. Сутяга и взяточник, он вместе с тем еще стремится разделять своеобразный «кодекс чести», сформулированный Юсовым в «Доходном месте» - ты с просителя возьми, но и дело сделай. Но в новых условиях Чугунов как-то растерян, не может выбрать твердой линии. Так, он должен служить своей постоянной клиентке и покровительнице Мурзавецкой, но доверчивость и простота Купавиной, выдавшей ему чистый вексельный бланк со своей подписью, вдруг доводит его до слез умиления. Однако это не мешает ему сделать попытку получить с нее по этому бланку деньги, недостающие на покупку вожделенной пустоши, необходимой для округления его именьица. В конечном счете Чугунов тоже оказывается «овцой» перед Беркутовым и горестно восклицает: «Какие мы с вами волки? Мы куры, голуби... по зернышку клюем, да никогда сыты не бываем».
Клавдий Горецкий, его племянник и создатель подложных бумаг, - это уже жулик, лишенный всякой патриархальности, циник и прожигатель жизни. Он идет на преступление не ради карьеры, и даже не ради наживы в смысле достижения богатства, благосостояния, а только ради денег, которые можно сейчас же прокутить. Его философия - «посадят, будем сидеть», «заплатят больше - продам». Влюбленный в Глафиру, он для доказательства своей любви просит приказания ради нее «подлость сделать». В своем роде Горецкий - контрастная пара к Мурзавецкому. Оба - отвергнутые героилюбовники, только Мурзавецкий - как бы завершение очень давнего литературного типа (мы уже говорили об этом), а Горецкий - предвосхищение будущего, какой-то ранний вариант горьковских босяков. Его краткая, но в высшей степени выразительная автобиография, рассказанная Лыняеву, - целый роман воспитания в миниатюре.
Не слишком крепко связана с Мурзавецкой и ее дальняя родственница, живущая в доме почти на положении приживалки, - Глафира. Она едет к Купавиной интриговать в пользу Мурзавецких, но, узнав, что Купавина не собирается выходить за Лыняева и потому ей не соперница, решает заняться устройством своей собственной судьбы, махнув рукой на поручение «благодетельницы», и даже делает Купавину своей наперсницей. Глафира в системе образов пьесы занимает место, подобное месту Беркутова, - она тоже победительница. Но в сюжете, в фабуле, ее роль более частная - здесь развязка лишь одной и при том побочной линии, в то время как Беркутов разрешает и развязывает все узлы, но о нем разговор должен быть особый.
Образ Глафиры, несомненно, представляет собой вариацию образа Глумова. В пьесе Глафира выступает как интриганка и хищница, твердо решившая сделать свою, женскую карьеру, по сути аналогичную карьере, к которой стремится Глумов. Ее мечта - выгодный брак с богатым и бесхарактерным человеком, который даст ей власть и деньги, необходимые для удовлетворения ее страсти к наслаждениям. Как Глумов прощается с беззаботной жизнью автора злых эпиграмм и начинает интриги ради карьеры, так и Глафира в разговоре с Купавиной признается в том, что по легкомыслию упустила возможность выгодно выйти замуж, когда жила с богатой сестрой, и только теперь взялась за ум и намерена устроить свое будущее. Как и Глумов, Глафира - человек-зеркало. С Мурзавецкой она - ханжа и святоша. Хотя она и говорит о Мурзавецкой, что «мы с ней друг друга насквозь видим», но все же считает нужным носить маску и повторять при случае «моя мечта - келья, я о земном не думаю». С Купавиной она - женщина, мечтающая найти свое счастье и пожить по своей воле, выйти из зависимого положения. Как и Глумов, Глафира умна и цинична. Даже речь ее в минуты откровенности очень похожа на монологи, которые произносит Глумов, оставаясь наедине с собой (см. разговор с Купавиной во втором действии).
Карикатура на других «волков» - Мурзавецкий. Вовлеченный тетушкой в такое серьезное предприятие, как охота на Купавину с ее богатым имением, Аполлон Викторович не способен долго удерживать в голове эту крупную цель. Его собственная, на свой страх и риск предпринятая «охота для себя» увенчивается успешной добычей пяти рублей, а при попытке осуществить тетушкин план он напивается и оказывается с позором изгнанным из дома Купавиной. Карикатура он в том смысле, что на всех «волков» в пьесе, на всех «мудрецов» оказывается «довольно простоты», и в какой-то момент каждый из них терпит поражение, превращается в «овцу». Но и на Мурзавецкого есть карикатура. Это его злополучный пес Тамерлан. Недаром его зовут слуги «волчьей котлеткой». В каком-то смысле и его хозяин оказывается «волчьей котлеткой», а предсказание Павлина, что пса «беспременно за его глупость волки съедят», сбывается не только в прямом смысле над псом, но и в переносном - над «волками», внезапно превращающимися в овец, в «волчьи котлетки». Судьба Тамерлана оказывается комическим символом, лукавой аллегорией всего происходящего в пьесе с людьми. Пьеса кончается репликой Чугунова: «Близ города, среди бела дня! Есть чему удивляться!.. Нет... Тут не то, что Тамерлана, а вот сейчас, перед нашими глазами, и невесту вашу, да и с приданым, и Михаила Борисыча с его имением волки съели, да и мы с вашей тетенькой чуть живы остались! Вот это подиковинней будет». Эта завершающая реплика и предшествующая ей комическая неразбериха в диалоге тетушки и Аполлона создают комический финал пьесы.
Несмотря на то что добродетель в лице Купавиной взята под жесткую, хотя, вероятно, вполне благожелательную, опеку, а порок отнюдь не наказан, но, напротив, приобрел союзника и покровителя в Беркутове - несмотря на все это пьеса отнюдь не оставляет мрачного впечатления. Этот эффект связан с «истинно комическим» в даровании Островского - «отношение к неправде с смехом, во имя оскорбляемой ею и твердо сознаваемой поэтом правды» [89] . Но правда эта в пьесе Островского не воплощена до конца, с исчерпывающей полнотой, ни в одном из действующих лиц, хотя это не значит, что в пьесе никто не вызывает сочувствия у зрителей (как это было, например, в «Ревизоре» или в комедии «На всякого мудреца довольно простоты»).
Интрига Мурзавецкой направлена против Купавиной. Эта героиня как бы центр притяжения всех алчных вожделений в пьесе, все хотят завладеть ее имением в целом или частично, а некоторые и ею самой в придачу. Характеристики, которые ей дают действующие лица, словно специально направлены на то, чтобы именно ее отнести к числу «овец» полностью и безоговорочно. Меропия Давыдовна говорит ей: «У тебя ума тоже не очень чтоб через край», «Добрая у тебя душа, Евлампеюшка!», что в ее устах звучит почти как «глупенькая ты, простота!». Глафира о ней же говорит: «она женщина нехитрая» и «баба малоразумная». Лыняев, относящийся к Купавиной с безусловным сочувствием, тоже не слишком с ней церемонится: «Как вас обманывают-то, ай, ай!», «Ах, боже мой! Не подписывайте вы ничего, не посоветовавшись со мной», «Да что вы с вашими глазами разберете!». Судя по письму Беркутова, о котором Купавина рассказывает Глафире, Беркутов тоже весьма невысокого мнения об ее уме. Наконец, финальная реплика Чугунова прямо причисляет Евлампию Николаевну к «овцам», проглоченным «волками» вместе с приданым. И все-таки едва ли будет верно отнести Купавину к «овцам». Она - человек, стоящий вне этой системы отношений. Как мы видели, все «волки» в пьесе оказываются иной раз и «овцами». Безусловно, Островский как автор пьесы не принимает полностью лыняевскую классификацию людей («Да разве кругом нас люди живут?... ь Волки да овцы. Волки кушают овец, а овцы смиренно позволяют себя кушать»), да и сам Лыняев скорее говорит это с горьким самобичеванием, чем в буквальном смысле. Волки и овцы - это вовсе не то же самое, что обидчики и обиженные, а скорее, метафора определяет успех и поражение в жизненной борьбе, которую ведут люди, принявшие для себя законом не человеческие отношения, а хищническую мораль. Купавина к таким людям не относится. Вместе с тем она, конечно, не принадлежит к числу «активно» положительных героинь Островского, к числу любимых им женщин «с горячим сердцем». Можно сказать, она вызывает зрительское сочувствие не тем, что делает что-либо хорошее, а тем, что не делает плохого, а всё плохое делают с ней.
Если такие персонажи, как Мурзавецкая, Аполлон, Чугунов, написаны Островским очень сочно и подробно, определены во всех своих реальных и даже возможных проявлениях, то для создания образов, Купавиной в наибольшей степени, а в меньшей степени также для Глафиры, Горецкого, Лыняева Островский пользуется другими средствами. Эти герои даны контурно, особенно Купавина. Определен общий рисунок роли, точно и даже жестко закреплено место персонажа в сюжете, но живых подробностей, деталей несравненно меньше, у Купавиной их почти нет. Однако неправильно было бы думать, что это недостаток, и видеть в этом бедность драматургического материала. Такой способ обрисовки героев имеет свое преимущество и представляет свои выгоды для актера. Персонаж, созданный таким способом, дает большие возможности для режиссерской и актерской интерпретации. Сценическая история пьесы это полностью подтвердила.
Единственным защитником Купавиной в пьесе с самого начала выступает Лыняев. Однако он не очень-то годится на роль главного положительного героя, борца за справедливость. В некотором смысле можно сказать, что самый характер героини - неопределенный и пассивный - как бы не может вызвать появления традиционного героя, рыцаря без страха и упрека. Во многом как контраст к такому представлению о борце за справедливость и построен образ Лыняева. Лыняев - один из последних «лишних людей» в русской литературе, лишний человек, интерпретированный по Добролюбову. Он умен, добр, способен сочувствовать обиженным. В губернском обществе он принадлежит к либеральной партии, о чем мы узнаем из реплик Беркутова и из разговора Беркутова с Мурзавецкой. Но все-таки определяющими его чертами оказываются лень, стремление к покою. Многозначительно неоднократное упоминание о его любви к мягким диванам, а лыняевский диван с продавленными от лежания пружинами, о котором иронически отзывается Мурзавецкая, сразу вызывает в памяти Обломова. Либерализм Лыняева тоже несколько ленивый, и иронический отзыв Беркутова едва ли не оправдан: «Знаешь, что я замечаю? Твое вольнодумство начинает выдыхаться; вы, провинциалы, мало читаете. Вышло много новых книг и брошюрок по твоей части; я с собой привез довольно. Коли хочешь, подарю тебе. Погляди книжки две, так тебе разговору-то лет на пять хватит». «Вот спасибо», - простодушно отвечает Лыняев.
И вот такой герой, казалось бы, как и Купавина, стоящий вне борьбы хищников, которая кипит в этой тихой провинции, тем не менее попадает в число жертв-овец. Происходит это потому и именно в тот момент, когда он решается принять участие в этой борьбе, пусть в интересах справедливости, но тоже заняться интригами, устроить свой контрзаговор. Стоило ему только попытаться заговорить на «волчьем» языке, как он немедленно делается «овцой». Первое предвестие этого - его беседа с Мурзавецкой.
Лыняев. Сердце у меня доброе, и совесть чиста, вот и толстею. Да теперь похудею скоро, забота есть.
Мурзавецкая. Вот редкость-то! Что за забота?
Лыняев. Волка хочется поймать, травленного. На след никак не попаду.
Мурзавецкая. Ах ты, судья праведный! Ну, дай бог нашему теляти да волка поймати! (VII, 188)
Иронический ответ Мурзавецкой звучит довольно зловеще. Но окончательно пропадает Лыняев, когда он проглатывает приманку, брошенную Глафирой. Страстно желая поймать человека, наводняющего губернию подложными векселями, и подозревая кого-то из окружения Мурзавецкой, Лыняев пытается расспросить Глафиру. С этого момента зрителю становится ясно, что Лыняеву придется проститься с холостой свободой и независимостью, которые он так забавно расхваливает и которыми так искренне дорожит. Не ему тягаться с Глафирой! Уже со второго действия, когда Глафира объявляет охоту на Лыияева, нам делается ясна беспомощность этого человека, в пьесе все сильнее и сильнее начинает ощущаться необходимость в активном герое. К тому же среди действующих лиц явно нет достойного претендента на руку и состояние богатой невесты Купавиной. Поклонник, который может надеяться на успех, упоминается самой Купавиной во втором действии - Беркутов. Герой едет. И с этого момента как бы всё усиливается ожидание его появления. Он выступает на сцену только в четвертом действии и именно как герой-победитель, человек, распутавший и обезвредивший все интриги и спасший решительно всех, кроме бедняги Лыняева: Купавину от разорения и от Аполлона в качестве супруга, Мурзавецкую от скандала, Чугунова и Горецкого едва ли не от каторги, даже Глафиру - от гнева Мурзавецкой. Но самое удивительное, что такая решающая роль в фабуле, такой неслыханный «коэффициент полезного действия» самым странным, на первый взгляд, образом сочетается с человеческой незначительностыо, бесцветностью Беркутова. Можно сказать, что в фабуле он - всё, он действительно герой, но как личность - он пустое место, ничто. Это человек-зеркало в еще большей степени, чем Глумов и Глафира. Он не только не откровенничает, не остается наедине с собой - невозможно и представить себе что-либо подобное. Возникает явное ощущение, что кроме этой зеркальности, отражающей собеседника, в нем и нет ничего.
Первая - и наименее удачная - попытка отразить собеседника - письмо Купавиной. Беркутов пытается сочинить такое письмо, какого, по его мнению, ждет от него Купавина. Но не деловому человеку писать о чувствах! Кроме тяжеловесной метафоры о крыльях амура он не в состоянии ничего сочинить, и пораженная Купавина восклицает: «Какая пошлость! Что с ним сделалось? Неужели он думает, что я поверю этим глупостям?».
Беседуя с либералом Лыняевым, Беркутов обещает ему пристать к его партии и тем усилить ее, дарит ему книжки либерального содержания. В доме Мурзавецкой меняется даже речь Беркутова, приобретая какой-то чуть-чуть лакейский, но уверенный и ханжеский тон. Беркутов и здесь спешит запастись «политической» поддержкой и обещает свою приверженность губернским «консерваторам». Диалог завершается тем, что и здесь Беркутов дарит книжки, но на сей раз «духовного содержания».
Человек-зеркало преуспевает во всех начинаниях. Он все улаживает, уничтожает интригу. Но можно ли сказать, что с его помощью справедливость торжествует? Конечно, нет. В губернском обществе восстанавливается «гармония», поколебавшаяся было из-за уголовной авантюры. В нем снова будет непоколебим авторитет Мурзавецкой. Беркутов даже произносит в ее честь торжественную речь и дарит ей драгоценные четки.
Это противоречие между человеческой ничтожностью и житейской удачливостью делового человека в высшей степени идеологически значимо. Беркутов - важное звено в галерее «деловых людей», нарисованных Островским. Если отношение к Василькову еще двоится и колеблется, не вполне сложилось, то именно здесь Островский достигает полного художественного разоблачения черствости, эгоистической сущности, какой-то духовной скудости и бесплодности делового человека. Когда-то Гончаров попытался в противовес уходящим в прошлое дворянским героям - лишним людям - выдвинуть в качестве положительного героя культурного буржуазного дельца Штольца. Но русская литература этот тип не приняла. Как бы ни решали русские классики вопрос о путях будущего развития России, положительный герой у них ни в коем случае не деятель буржуазного прогресса. Толстой просто не хочет замечать таких людей, Достоевский проницательно вскрывает бесчеловечность буржуазного начала - достаточно в этой связи вспомнить Лужина. В том же ряду и «деловой человек» Островского Василий Иванович Беркутов. Сегодня жизнь принадлежит ему. Поэтому есть глубокая художественная правда в том, что именно он торжествует во всех практических делах. Но драматург нисколько не склонен идеализировать победителя.
Итак, созданная Островским в исходе 60-х и в 70-е годы немногочисленная, но очень важная по своему идейно-художественному значению группа сатирических комедий обладает не только общностью жизненного материала, общим объектом сатирической критики, но и определенным стилевым единством [90] . Эту жанровую разновидность комедий Островского характеризуют следующие общие черты.
Все эти комедии не просто современны, но злободневны по материалу и проблематике.
Всем им присуща аналитичность в изображении определенного исторического отрезка времени, почти научное портретирование момента с его социально-политическим своеобразием, преломленным через быт господствующих классов.
Все комедии этой жанровой разновидности имеют сложную, богато разработанную фабулу, часто включающую авантюрные моменты. Конфликт в них лишен внутренней остроты, он охватывает равных в моральном и социальном отношении людей, в этих пьесах нет жертв (исключение - «Лес», лишь одной своей гранью входящий в эту группу пьес).
Особый тип конфликта придает тотальный характер сатирическому осмеянию. Здесь сатира именно на «ход вещей», «уклад жизни», а не на «личности»; она лишена морализаторского характера.
Все эти пьесы отличает смелое обращение к условности, художественная гиперболизация, сгущение, отказ от бытового психологического правдоподобия в отдельные «ударные» моменты развития действия и особенно часто - в развязках. При этом каждая пьеса в целом написана в тонах полного бытового и житейского правдоподобия.
Для сатирических комедий Островского характерно использование театральных амплуа, литературных цитат, реминисценций и ассоциаций при создании образов многих действующих лиц, а также использование техники ведения интриги «хорошо скроенной пьесы» (особенно в первой и завершающей комедиях цикла).
Примечание.
87. Кони А.Ф. Собр. соч., т.1, М., 1966, с.66 - 67.
89. Григорьев А.А. Собр. соч. под ред. В.Ф.Са- водника, вып. 7. М., 1915, с.16
90. Термин «стиль» в данном случае употребляется в искусствоведческом смысле.